Эрнест Хемингуэй. По ком звонит колокол 30 страница  

Эрнест Хемингуэй. По ком звонит колокол 30 страница

мысли о предстоящей встрече.

Опять у тебя начинается, сказал он самому себе. Но я думаю, не найдется

человека, который не чувствовал бы себя слишком молодым для этого. Он не

хотел назвать это так, как следовало назвать. Брось, сказал он самому

себе. Брось. Тебе еще рано впадать в детство.

- Прощай, guapa, - сказал он. - Прощай, зайчонок.

- Прощай, мой Роберто, - сказала она, и ел отошел туда, где стояли

Ансельмо и Агустин, и сказал: - Vamonos.

Ансельмо поднял тяжелый рюкзак. Агустин, навьючивший все на себя еще в

пещере, стоял, прислонившись к дереву, и из-за спины у него поверх поклажи

торчал ствол пулемета.

- Ладно, - сказал он. - Vamonos.

Все втроем зашагали вниз по склону.

- Buena suerte, дон Роберто, - сказал Фернандо, когда они гуськом

прошли мимо него. Фернандо сидел на корточках в нескольких шагах от того

места, где они прошли, но сказал он это с большим достоинством.

- Тебе тоже buena suerte, Фернандо, - сказал Роберт Джордан.

- Во всех твоих делах, - сказал Агустин.

- Спасибо, дон Роберто, - сказал Фернандо, не обратив внимания на

Агустина.

- Это не человек, а чудо, Ingles, - шепнул Агустин.

- Ты прав, - сказал Роберт Джордан. - Помочь тебе? Ты нагрузился, как

вьючная лошадь.

- Ничего, - сказал Агустин. - Зато как я рад, что мы начали.

- Говори тише, - сказал Ансельмо. - Теперь надо говорить поменьше и

потише.

Вниз по склону, осторожно, Ансельмо впереди, за ним Агустин, потом

Роберт Джордан, ступая очень осторожно, чтобы не поскользнуться, чувствуя

опавшую хвою под веревочными подошвами; вот споткнулся о корень, протянул

руку вперед и нащупал холодный металл пулемета и сложенную треногу, потом

боком вниз по склону, сандалии скользят, взрыхляют мягкую землю, и опять

левую руку вперед, и под ней шероховатая сосновая кора, и вот наконец рука

нащупала гладкую полоску на стволе, и он отнял ладонь, клейкую от смолы,

выступившей там, где была сделана зарубка, и они спустились по крутому

лесистому склону холма к тому месту, откуда Роберт Джордан и Ансельмо

осматривали мост в первый день.

Ансельмо наткнулся в темноте на сосну, схватил Роберта Джордана за руку

и зашептал так тихо, что Джордан еле расслышал его:

- Смотри. У них огонь в жаровне.

Слабый огонек светился как раз в том месте, где - Роберт Джордан знал -

дорога подходила к мосту.

- Вот отсюда мы смотрели, - сказал Ансельмо. Он взял руку Роберта

Джордана, потянул ее вниз и положил на маленькую свежую зарубку чуть



повыше корней. - Это я зарубил, пока ты смотрел на мост. Вот здесь,

правее, ты хотел поставить maquina.

- Тут и поставим.

- Хорошо.

Роберт Джордан и Агустин спустили рюкзаки на землю возле сосны и пошли

следом за Ансельмо к небольшой ровной полянке, где росли кучкой молодые

сосенки.

- Здесь, - сказал Ансельмо. - Вот здесь.

- Вот отсюда, как только рассветет, - зашептал Роберт Джордан Агустину,

присев на корточки позади сосен, - ты увидишь небольшой кусок дороги и

въезд на мост. Ты увидишь и весь мост, и небольшой кусок дороги по другую

сторону, а дальше она поворачивает за скалу.

Агустин молчал.

- Ты будешь лежать здесь, пока мы будем готовить взрыв, и кто бы ни

появился сверху или снизу - стреляй.

- Откуда этот свет? - спросил Агустин.

- Из будки по ту сторону моста, - прошептал Роберт Джордан.

- Кто займется часовыми?

- Я и старик, я тебе уже говорил. Но если мы не справимся с ними,

стреляй по обеим будкам и по часовым, если увидишь их.

- Да. Ты мне уже говорил.

- После взрыва, когда Пабло со своими выбежит из-за скалы, стреляй

поверх них, если за ними будет погоня. В любом случае стреляй как можно

выше поверх их голов, так чтобы преследующие отстали. Все понял?

- А как же. Ты и вчера так объяснял.

- Вопросы есть?

- Нет. У меня с собой два мешка. Можно набрать в них земли, повыше, где

не увидят, и принести сюда.

- Только здесь не копай. Тебе надо укрыться так же тщательно, как мы

укрывались наверху.

- Хорошо. Я принесу землю еще затемно. Я так прилажу мешки, что их не

будет заметно. Вот увидишь.

- Ты очень близко от моста. Sabes? Днем это место хорошо

просматривается снизу.

- Не беспокойся, Ingles. Ты куда теперь?

- Я спущусь еще ниже со своей маленькой maquina. Старик сейчас

переберется на ту сторону, так чтобы сразу выбежать к дальней будке. Она

смотрит вон туда.

- Тогда все, - сказал Агустин. - Salud, Ingles. Табак у тебя есть?

- Курить нельзя. Слишком близко.

- Я не буду. Только подержу папиросу во рту. Закурю потом.

Роберт Джордан протянул ему коробку, и Агустин взял три папиросы и

сунул их за передний клапан своей плоской пастушеской шапки. Он расставил

ножки пулемета среди мелких сосенок и стал ощупью разбирать свою поклажу и

раскладывать все так, чтобы было под руками.

- Nada mas, - сказал он. - Больше ничего.

Ансельмо и Роберт Джордан оставили его там и вернулись на то место, где

были рюкзаки.

- Где нам их положить лучше всего? - шепотом спросил Роберт Джордан.

- Я думаю, здесь. А ты уверен, что попадешь отсюда в часового из

маленькой maquina?

- Это то самое место, где мы лежали в тот день?

- То самое дерево, - сказал Ансельмо так тихо, что Джордан с трудом

расслышал его и догадался, что старик говорит, не шевеля губами, как

тогда, в первый день. - Я сделал зарубку ножом.

У Роберта Джордана опять появилось такое чувство, будто все это уже

было раньше, но теперь оно возникло потому, что он повторил свой

собственный вопрос, а старик свой ответ. Так же было, когда Агустин

спросил его про часовых, хотя заранее уже знал ответ.

- Очень близко. Даже чересчур близко, - шепнул он. - Но свет будет

сзади. Ничего, устроимся.

- Тогда я пойду на ту сторону, - сказал Ансельмо. Потом он сказал: - Ты

меня извини, Ingles. Но чтобы не было ошибки. Вдруг я непонятливый.

- Что? - очень тихо, на одном дыхании.

- Ты скажи еще раз, чтобы я знал точно.

- Как только я выстрелю, ты тоже стреляй. Когда твой будет убит, беги

по мосту ко мне. Мешки будут со мной, и ты поможешь мне заложить шашки. Я

тебе все скажу. Если со мной что-нибудь случится, сделаешь все сам, как я

тебя учил. Не торопись, делай все как следует, забей клинья поглубже,

привяжи гранаты покрепче.

- Мне все ясно, - сказал Ансельмо. - Я все помню. Теперь пойду. Ты

спрячься получше, Ingles, скоро рассвет.

- Перед тем как стрелять, - сказал Роберт Джордан, - отдохни и целься

наверняка. Не смотри на него как на человека, а как на цель, de acuerdo?

[ладно? (исп.)] Бери на прицел не всего, а какую-нибудь определенную

точку. Целься в живот, если он будет стоять лицом к тебе. Если будет

стоять спиной - целься в середину спины. Слушай, старик. Если он будет

сидеть, то как только я начну стрелять, он вскочит, прежде чем побежать

или пригнуться к земле. Вот в этот момент и стреляй. А если он останется

сидеть, стреляй сразу. Не жди. Только целься наверняка. Подойди ярдов на

пятьдесят. Ты же-охотник. Для тебя тут нет ничего трудного.

- Я сделаю, как ты приказываешь, - сказал Ансельмо.

- Да. Я так приказываю, - сказал Роберт Джордан.

Хорошо, что я не забыл представить это как приказ, подумал он. Если так

легче. Так для него хоть отчасти снимается проклятие. Во всяком случае, я

надеюсь, что он так чувствует. Хоть немного. Я ведь совсем забыл, как он в

первый день говорил со мной про убийство.

- Так я тебе приказываю, - сказал он. - А теперь иди.

- Me voy, - сказал Ансельмо. - Ну, скоро увидимся.

- Скоро увидимся, старик, - сказал Роберт Джордан.

Он вспомнил своего отца на железнодорожной станции и влажное от слез

прощанье с ним и не сказал старику ни "прощай", ни "желаю удачи".

- Ствол у винтовки прочистил? - шепнул он. - А то отдача будет слишком

сильная.

- Еще там, в пещере, - сказал Ансельмо. - Я их все прочистил шомполом.

- Ну, скоро увидимся, - сказал Роберт Джордан, и старик широким, легким

шагом скрылся за деревьями, неслышно ступая в сандалиях на веревочной

подошве.

Роберт Джордан лег на устланную сосновыми иглами землю и стал ждать

первого шороха сосен на ветру, который всегда налетает с рассветом. Он

вынул из автомата магазин и несколько раз открыл и закрыл зар. Потом,

не закрывая затвора, повернул оружие дулом к себе, поднес в темноте ствол

к губам и продул его, чувствуя языком маслянистый, скользкий металл. Он

положил автомат на левую руку затвором кверху, так чтобы туда не попали ни

сосновые иглы, ни сор, и вытащил большим пальцем все патроны из магазина

прямо на носовой платок, который он расстелил перед собой. Потом,

нащупывая в темноте патроны, он вставил их один за другим обратно в

магазин. Теперь магазин опять стал тяжелый, и он вставил его обратно и

услышал, как он щелкнул, став на место. Он лежал за сосной ничком, положив

автомат на левую руку, и смотрел на огонек внизу. Иногда огонек исчезал, и

он догадывался, что это часовой в будке заслонил собою жаровню. Роберт

Джордан лежал и дожидался рассвета.

Пока Пабло возвращался в пещеру и пока отряд сходил вниз по склону,

туда, где надо было оставить лошадей, Андрес быстро продвигался вперед на

пути к штабу Гольца. Они выехали на главную Навасеррадскую дорогу, по

которой с гор спускались грузовики. Там был контрольный пост, но когда

Гомес показал часовому пропуск, полученный от полковника Миранды, тот

посветил на бумажку карманным фонарем, показал ее другому часовому, потом

вернул Гомесу и отдал ему честь.

- Siga, - сказал он. - Поезжайте дальше. Только без фары.

Мотоцикл снова заревел, и Андрес вцепился в переднее седло, и они

поехали дальше, осторожно лавируя среди грузовиков. Грузовики шли без

света вниз по дороге длинной колонной. Встречались груженые машины, шедшие

наверх, и все они поднимали пыль, которую Андрес не видел в темноте, но

чувствовал, как она бьет ему в лицо и скрипит на зубах.

Они подъехали вплотную к заднему борту какого-то грузовика, мотоцикл

зафыркал, Гомес прибавил скорость и обогнал этот грузовик, потом второй,

третий, четвертый, а встречные с грохотом катились мимо по левой стороне

дороги. Теперь сзади них шла легковая машина, и ее клаксон то и дело

врывался в грохот грузовиков, окутанных пылью; потом на ней зажгли фары,

осветившие пыль, висевшую густой желтой тучей, и она пронеслась мимо, со

скрежетом перейдя на другую скорость и настойчиво, грозно, одуряюще взвыв

клаксоном.

Потом все движение впереди застопорилось, и, лавируя между санитарными

машинами, штабными машинами, броневиками, еще и еще броневиками, похожими

на неподвижных, грузных, металлических черепах, со вздыбленными в

неосевшей пыли стволами орудий, они выехали ко второму контрольному посту,

где, оказывается, произошла авария. Один из грузовиков остановился, а

следующий, не заметив этого, врезался в него и разнес вдребезги задний

борт, и на дорогу вывалились ящики с патронами. Один из ящиков разбился, и

когда Гомес и Андрес слезли с мотоцикла и потащили его вперед, пробираясь

среди остановившихся машин к контрольному посту, где надо было предъявить

пропуск, Андрес шел, ступая по медным гильзам, тысячами валявшимся в пыли.

У наехавшего грузовика был разбит радир. Следующая машина уткнулась ему

носом в задний борт. Десятки других напирали сзади, и офицер в высоких

сапогах бежал вдоль колонны, крича шоферам, чтобы те подались назад и дали

возможность убрать искалеченную машину с дороги.

Но грузовиков было слишком много, и дать задний ход они смогли только

тогда, когда офицер, добравшись до конца колонны, остановил напиравшие

машины, и Андрес увидел, как он бежит, спотыкаясь, с карманным фонариком в

руке, кричит, ругается, а встречные машины все шли и шли в темноте.

Часовой на контрольном посту не отдал им пропуска обратно. Часовых было

двое, они ходили с карманными фонариками, с винтовками за спиной и тоже

кричали. Тот, который взял пропуск, подошел к грузовику из встречного

потока и велел шоферу сказать на следующем контрольном посту, чтобы

задерживали все машины, пока не рассосется зр. Потом, все еще держа

пропуск в руке, часовой вернулся назад и закричал на шофера того

грузовика, с которого упали ящики.

- Брось все и трогай дальше, ради господа бога, иначе мы никогда тут не

разберемся! - кричал он шоферу.

- У меня передача разбита, - сказал шофер, наклонившись над задними

колесами.

- Так и так твою передачу. Тебе говорят - трогай!

- С развороченным дифференциалом никуда не тронешь, - сказал шофер,

снова наклоняясь над машиной.

- Тогда пусть кто-нибудь возьмет тебя на прицеп, ведь надо же в конце

концов убрать отсюда все это дерьмо.

Шофер мрачно смотрел на часового, который осветил электрическим фонарем

помятый зад грузовика.

- Трогай! Трогай! - кричал часовой, все еще держа пропуск в руке.

- Мои документы, - напомнил ему Гомес. - Мой пропуск. Мы торопимся.

- Забирай свой пропуск к чертовой матери, - сказал часовой и, сунув ему

бумажку, кинулся через дорогу задержать встречный грузовик.

- Сворачивай на перекрестке, подъезжай к этой машине, поведешь ее за

собой, - сказал он шоферу.

- У меня распоряжение...

- Так и так твое распоряжение. Слушай, что я говорю.

Шофер дал газ, поехал прямо - вперед, никуда не сворачивая, и скрылся в

пыли.

Гомес свернул позади разбитого грузовика на свободную теперь правую

сторону дороги, и Андрес, снова вцепившись в переднее сиденье, увидел, как

часовой задержал другой грузовик и заговорил с шофером, который высунулся

из кабины и слушал.

Теперь они быстро мчались по дороге, постепенно поднимаясь все выше и

выше в горы. Колонна машин, двигавшаяся вверх, была задержана у

контрольного поста, и только встречные машины пролетали и пролетали по

левой стороне дороги мимо их мотоцикла, который быстрым, ровным ходом

поднимался вверх и скоро догнал главную часть колонны, успевшую проехать

контрольный пост до аварии.

Все еще не зажигая фары, они обогнали еще четыре броневика, потом

вереницу грузовиков с солдатами. Солдаты ехали в темноте молча, и сначала

Андрес только чувствовал, что они где-то здесь, у него над головой,

плотной массой громоздятся в пыли над бортами машин. Потом их догнала еще

одна штабная машина, она непрестанно сигналила, и фары ее то загорались,

то гасли и, загораясь, освещали грузовики. Андрес увидел солдат в стальных

шлемах, с торчащими за спиной винтовками, стволы пулеметов смотрели вверх,

в небо, четко вырисовываясь в ночной темноте, которая поглощала их, как

только фары легковой машины гасли. Поравнявшись с одним грузовиком в ту

минуту, когда фары зажглись, он увидел в короткой вспышке света лица

солдат, настороженные и грустные. Солдаты были в стальных шлемах, и они

ехали на грузовиках по темной дороге туда, откуда должно было начаться

наступление, и в темноте на лицах солдат отражались те мысли, которые

каждый таит про себя, и в коротких вспышках света солдаты были такими,

какими их не увидишь днем, потому что днем каждому стыдно перед другим, и

они крепятся до тех пор, пока не начнется бомбежка или атака, а тогда ни

один человек уже не думает о том, какое у него лицо.

Сидя позади Гомеса, который все еще ухитрялся держаться впереди штабной

машины и обгонял один грузовик за другим, Андрес ничего этого не думал о

солдатских лицах. Он думал другое: "Какая армия. Какое снаряжение. Как она

механизирована. Vaya gente [что за люди (исп.)]. Посмотри на этих людей.

Вот она, республиканская армия. Посмотри на них. Грузовик за грузовиком. И

у всех одинаковое обмундирование. Все в стальных шлемах. Посмотри на

maquinas, которые торчат из грузовиков в ожидании самолетов. Посмотри,

какая у нас создана армия!"

И когда мотоцикл обгонял высокие серые грузовики, перевозившие солдат,

серые грузовики с высокими квадратными кабинами и квадратными уродливыми

радиаторами, обгонял, не сбавляя хода, поднимаясь вверх по дороге, в пыли

и в мерцании фар не отстававшей штабной машины, которые освещали задний

борт грузовика с нарисованной на нем армейской красной звездой и такую же

звезду на пыльных боковых бортах, и когда мотоцикл без замедлений брал

подъем, и воздух становился все холоднее, и дорога круто петляла из

стороны в сторону, и грузовики фыркали и скрежетали, и у некоторых над

радиатором в коротких вспышках света виднелся пар, и мотоцикл тоже

пофыркивал на ходу, - Андрес, крепко держась за переднее сиденье на

подъеме, думал, что такое путешествие на мотоцикле - это здорово! Он

никогда раньше не ездил на мотоцикле, а теперь они поднимались в гору в

самой гуще машин, которые шли туда, где было назначено наступление, и,

поднимаясь с Гомесом по крутой дороге, он знал, что теперь нечего и думать

о возвращении в лагерь к нападению на посты. При такой запруженной дороге,

при такой сумятице он доберется назад только завтра к вечеру, и то если

повезет. Он никогда раньше не видел наступления и подготовки к

наступлению, и теперь, проезжая по дороге, он дивился размерам и мощи

армии, которую создала Республика.

Теперь они ехали по длинному отрезку дороги, который проходил по самому

склону горы, и подъем здесь был такой крутой, что, когда они уже

приближались к вершине, Гомес велел ему слезть, и они вдвоем втащили

мотоцикл на последний крутой уступ. Сразу же за гребнем горы, чуть левее,

дорога делала петлю, где разворачивались машины, и там они увидели

огоньки, мерцавшие в окнах большого каменного здания, которое длинной

темной громадой поднималось к ночному небу.

- Пойдем туда, спросим, где штаб, - сказал Гомес Андресу, и они подвели

мотоцикл к закрытым дверям большого каменного здания, перед которым стояли

двое часовых. Гомес прислонил мотоцикл к стене, и тут дверь отворилась, и

в свете, падавшем изнутри, показался мотоциклист в кожаном костюме, с

сумкой через плечо и с маузером в деревянной кобуре, ерзавшим по левому

боку. Когда дверь затворилась, он нашел в темноте свой мотоцикл у двери,

пробежал с ним несколько шагов, чтобы мотор заработал, и с ревом умчался

вверх по дороге.

Гомес обратился к часовому, стоявшему в дверях.

- Капитан Гомес из Шестьдесят пятой бригады, - сказал он. - Не можешь

ли ты мне объяснить, где найти штаб генерала Гольца, командующего Пятой

дивизией?

- Это не здесь, - сказал часовой.

- А здесь что?

- Comandancia [комендатура (исп.)].

- Какая comandancia?

- Comandancia, и все.

- Comandancia какой части?

- А ты кто такой, чтобы я тебе отвечал на твои вопросы? - сказал ему в

темноте часовой. Здесь, на вершине горы, небо было очень чистое, все в

звездах, и теперь, вырвавшись из пыли, Андрес хорошо все видел даже в

темноте. Внизу, там, где дорога сворачивала направо, он ясно видел

мелькавшие на фоне ночного неба очертания грузовиков и легковых машин.

- Я капитан Рохелио Гомес, первого батальона, Шестьдесят пятой бригады,

и я спрашиваю, где помещается штаб генерала Гольца, - сказал Гомес.

Часовой приоткрыл дверь.

- Позовите капрала, - крикнул он.

Как раз в эту минуту из-за поворота дороги показалась большая штабная

машина, сделала разворот и направилась к большому каменному зданию, где,

дожидаясь капрала, стояли Андрес и Гомес. Она прошла мимо них и

остановилась у дверей. Из машины, в сопровождении двух офицеров в форме

Интернациональной бригады, вышел высокий человек, уже пожилой и грузный, в

непомерно большом берете цвета хаки, какие носят во французской армии, в

пальто, с планшетом и с револьвером на длинном ремне, надетом поверх

пальто.

Обратившись к шоферу, он велел ему отъехать от дверей и поставить

машину под прикрытие. Это было сказано на французском языке, и Андрес не

понял, о чем он говорит, а Гомес, который раньше был парикмахером, знал

по-французски всего несколько слов.

Когда он шел к дверям вместе с двумя другими офицерами, Гомес ясно

увидел его лицо на свету и узнал этого человека. Он видел его на

политических собраниях и часто читал его статьи в "Мундо обреро",

переведенные с французского. Он вспомнил эти мохнатые брови,

водянисто-серые глаза, двойной подбородок и узнал в этом человеке

француза-революционера, в свое время руководившего восстанием во

французском флоте на Черном море.

Гомес знал, какой высокий политический пост занимает этот человек в

Интернациональных бригадах, и он знал, что этому человеку должно быть

известно место, где находится штаб Гольца, и он сможет направить его туда.

Он не знал только, что сделало с этим человеком время, разочарование,

недовольство своими личными и политическими делами и неутоленное

честолюбие, и он не знал, что нет ничего опаснее, чем обращаться к нему с

каким-нибудь вопросом. Не зная всего этого, он шагнул вперед, наперерез

этому человеку, отсалютовал ему сжатым кулаком и сказал:

- Товарищ Марти, мы везем донесение генералу Гольцу. Не можете ли вы

указать нам, где его штаб? Это очень спешно.

Высокий, грузный человек повернул голову в сторону Гомеса и внимательно

осмотрел его своими водянистыми глазами. Даже здесь, на фронте, после

поездки в открытой машине по свежему воздуху, в его сером лице, освещенном

яркой электрической лампочкой, было что-то мертвое. Казалось, будто оно

слеплено из той омертвелой ткани, какая бывает под когтями у очень старого

льва.

- Что вы везете, товарищ? - спросил он Гомеса по-испански с очень

заметным каталонским акцентом. Его глаза скосились на Андреса, скользнули

по нему, потом снова вернулись к Гомесу.

- Донесение генералу Гольцу, которое приказано доставить в его штаб,

товарищ Марти.

- Откуда оно, товарищ?

- Из фашистского тыла, - сказал Гомес.

Андре Марти протянул руку за донесением и другими бумагами. Он взглянул

на них и сунул все в карман.

- Арестовать обоих, - сказал он капралу. - Обыскать и привести ко мне,

как только я пришлю за ними.

С донесением в кармане он вошел в большое каменное здание. Андреса и

Гомеса увели в караульное помещение и стали обыскивать.

- Что это на него нашло? - сказал Гомес одному из караульных.

- Esta loco, - сказал караульный. - Он сумасшедший.

- Ну что ты! Ведь он крупный политический деятель, - сказал Гомес. - Ом

главный комиссар Интернациональных бригад.

- Apesar de eso, esta loco, - сказал капрал. - Все равно он

сумасшедший. Что вы делаете в фашистском тылу?

- Вот этот товарищ оттуда, он партизан, - ответил Гомес капралу,

который обыскивал его. - Он везет донесение генералу Гольцу. Смотри не

потеряй мои документы. И деньги и вот эту пулю на шнурке. Это мое первое

ранение, при Гвадарраме.

- Не беспокойся, - сказал капрал. - Все будет вот в этом ящике. Почему

ты не спросил меня про Гольца?

- Мы так и хотели. Я спросил часового, а он позвал тебя.

- Но в это время подошел сумасшедший, и ты его и спросил? Его ни о чем

нельзя спрашивать. Он сумасшедший. Твой Гольц в трех километрах отсюда.

Надо поехать вверх по дороге, а потом свернуть направо в лес.

- А ты можешь отпустить нас к нему?

- Нет. За это поплатишься головой. Я должен отвести тебя к

сумасшедшему. Да и донесение твое у него.

- Может быть, ты кому-нибудь скажешь про нас?

- Да, - ответил капрал. - Увижу кого-нибудь из начальства и скажу. Что

он сумасшедший, это все знают.

- А я всегда считал его большим человеком, - сказал Гомес. - Человеком,

который поддерживает славу Франции.

- Все это, может быть, и так, - сказал капрал и положил Андресу руку на

плечо. - Но он сумасшедший. У него мания расстреливать людей.

- И он их в самом деле расстреливает?

- Como lo oyes [как ты сам слышишь (исп.)], - сказал капрал. - Этот

старик столько народу убил, больше, чем бубонная чума. Mato mas que la

peste bubonica. Но он не как мы, он убивает не фашистов. Que va. С ним

шутки плохи. Mata bichos raros. Он убивает, что подиковиннее. Троцкистов.

Уклонистов. Всякую редкую дичь.

Андрес ничего не понял из этого.

- Когда мы были в Эскуриале, так я даже не знаю, скольких там поубивали

по его распоряжению, - сказал капрал. - Расстреливать-то приходилось нам.

Интербригадовцы своих расстреливать не хотят. Особенно французы. Чтобы

избежать неприятностей, посылают нас. Мы расстреливали французов.

Расстреливали бельгийцев. Расстреливали всяких других. Каких только

национальностей там не было. Tiene mania cle fusilar gente [у него мания

расстреливать людей (исп.)]. И все за политические дела. Он сумасшедший.

Purifica mas que el salvarsan. Такую чистку провел, лучше сальварсана.

- Но ты кому-нибудь скажешь про донесение?

- Да, друг. Обязательно. Я в этих двух бригадах всех знаю. Они здесь

все бывают. Я даже русских знаю, только из них редко кто говорит

по-испански. Мы не дадим этому сумасшедшему расстреливать испанцев.

- А как быть с донесением?

- С донесением тоже все уладим. Ты не беспокойся, товарищ. Мы знаем,

как с ним обращаться, с этим сумасшедшим. Он только для своих опасен. Мы

теперь это поняли.

- Введите арестованных, - послышался голос Андре Марти.

- Quereis echar un trago? - спросил капрал. - Хочешь выпить?

- Что ж, давай.

Капрал вынул из шкафчика бутылку анисовой, и Гомес с Андресом выпили.

Выпил и капрал. Он вытер губы рукой.

- Vamonos, - сказал он.

Они вышли из караульного помещения, чувствуя, как обжигающий глоток

анисовой согревает рот, желудок, сердце, и прошли коридором в комнату, где

за длинным столом, разложив перед собой карту, держа в руках красно-синий

карандаш, который помогал ему играть в полководца, сидел Марти. Для

Андреса все это было только еще одной лишней задержкой. Таких задержек уже

много накопилось за сегодняшний день. Их всегда бывает много. Если

документы у тебя в порядке и сердце верное, тогда бояться нечего.

Кончается это всегда тем, что тебя отпускают и ты идешь дальше своей

дорогой. Но Ingles велел торопиться. Теперь Андрес знал, что ему не

поспеть назад к взрыву моста, но донесение надо доставить, а этот старик,

который сидит за столом, положил его себе в карман.

- Станьте сюда, - сказал Марти, не глядя на них.

- Товарищ Марти, послушайте, - не выдержал Гомес, подкрепивший свой

гнев анисовой. - За сегодняшний день мы задержались один раз из-за

невежества анархистов. Потом из-за нерадивости бюрократа, фашиста. А

теперь нас задерживает излишняя подозрительность коммуниста.

- Молчать, - сказал Марти, не глядя на него. - Вы не на митинге.

- Товарищ Марти, это очень срочное дело, - сказал Гомес. - И очень

важное.

Капрал и солдат с живейшим интересом наблюдали эту сцену, словно

смотрели пьесу, самые увлекательные места которой они всегда смаковали с

особенным удовольствием, хоть видели ее не первый раз.

- Все дела срочные, - сказал Марти. - И все очень важные. - Теперь он

взглянул на них, не выпуская карандаша из рук. - Откуда вы знаете, что

Гольц здесь? Вы понимаете, что это значит - являться сюда и спрашивать

генерала перед началом наступления и называть его по фамилии? Откуда вы

знаете, что этот генерал должен быть именно здесь?

- Объясни ему сам, - сказал Гомес Андресу.

- Товарищ генерал, - начал Андрес. Андре Марти не стал поправлять

Андреса, наградившего его таким чином. - Этот пакет мне дали по ту сторону

фронта...

- По ту сторону фронта? - переспросил Марти. - Да, он говорил, что ты

пришел из фашистского тыла.

Дата добавления: 2015-09-29; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав


8044847983241341.html
8044886310349072.html
    PR.RU™