Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру*52 3 страница

С сердечным приветом,

Ваш

К.Я.

1942 — 1949

[124] Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру324

Гейдельберг, 12 октября 1942 г.

Дорогой Хайдеггер!

Я чувствую смущение, желая не только поблагодарить Вас за статью о Платоне* и за Вашу интерпретацию Гёльдерлина*26, но и ответить Вам. Я уж и не знаю толком, кому должен писать, ведь без малого 10лет мы не разговаривали друг с другом, в 1936 году в ответ на моего "Ницше " Вы дружески подтвердили получение книги321 и присовокупили еще одну фразу, касающуюся Вас лично, важную, однако без (хрытого вопроса, и сформулированную не так, чтобы в той ситуации имел возможность по поводу ее высказаться. Потомяничего от Вас не слышал — ни касательно моей личной судьбы начиная с 1937'г. т, ни касательно двух посланных Вам в 1937 и 1938 гг. книг?29, отчего я могу теперь лишь предполагать, что они попали в Ваши руки. От Вас пришли только две эти работы, безусловно детища Вашего ума, но написанные языком, который я не вполне понимаю, вероятно, потому, что мне неизвестен общий контекст Ваших нынешних размышлений^.

Все это я пишу только затем, чтобы пояснить мое смущений.

То, что Вы пишете относительно учения Платона об истине, находит во мне отклик, ибо Вы, как столь часто в Вашем раннем философствовании, пытаетесь пробиться к истоку. Ваш ответ \.

на собственный вопрос, по-моему, менее значим, нежели сам факт постановки вопроса и то принципиальное требование, какое вы выдвигаете. И хотя ни "Гёльдерлин", ни "Платон" незатраеива-ютвомнетоео "настроя", исходя из которого я понимаю эти тексты, я тем не менее восхищаюсь Вашим необычайным даром нашу-

пывать философское там, где никто другой его, похоже, не замечает. Быть может, все дело в моей неспособности, потому-то Ваши рассуждения по содержанию представляются мне слабее самого замысла. Мне кажется, первый шаг выводит Вас на верный уровень, однако дальнейший ход не схватывает возможную сущность, ему недостает метода, чье место занимает скорее порядок изложения, форма выражения, внешняя целостность. Я говорю в позитивном, собственно, одобрительном рмысле, но, как ни смотри, это всего лишь замена подлинного метода. Когда я следую за Вами в частностях, то прихожу в замешательство. Например, уже в самом начале: "невысказанное" у философа, на которое я себя "трачу"332, — верно, я читаю эти слова, полностью с ними соглашаясь, глубинные воспоминания оживают во мне; однако затем: "мочь в будущем знать "333 — это действует на меня как внезапное затемнение вот только что открытого пространства, ибо то "невысказанное", которое я впоследствии смогу знать, как раз никогда и не является тем, на что я себя "трачу", а тем, на что я на-правляю свою работоспособность, но не себя самого. В результате: "поворот в определении сущности истины "334 хотя и кажется мне проблемой чрезвычайно важной и поставленной Вами по праву, но в той форме, какую Вы ей здесь придаете, исторически неправдоподобной. Тут я и замечаю, что, пожалуй, не могу судить о том, чего Вы на самом деле хотите.



Объяснение, видимо, в том, что я пока не понимаю истину как несокрытость в таком смысле, какой подразумеваете Вы. То, что Вы намечаете в последних шести строках?35, я хотел бы видеть в более подробном изложении. Если уж ограниченный объем публикации, вынуждает к краткости, то для меня эти строки были бы неизмеримо важнее, нежели интерпретация Платона, которая по-

пятна опять-таки лишь на этой основе. Вот почему все в целом производит на меня впечатление постоянного напряжения без разрядки и обещания, которое в итоге не оправдывает надежд. Я бы даже сказал, что после чтения чувствую себя обманутым, ибо речь все время шла о несокрытости, но так и не было сказано, что же это, собственно, такое. Поначалу казалось, что все опирается на смысл греческого слова, о котором я вычитал у Зодена™, однако в конце концов об этом не сообщается ничего, кроме обещаний на будущее, на мой взгляд пустых. Таким образом, я вынужден при-знать недостаточность моего понимания, что не мешает мне оценить Вашу тщательность и осмотрительность, искусство интерпретации и серьезность обоснований.

С сердечным приветом из далекого прошлого

[125] Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру**1

Гейдельберг, 1.3.1948 г. Профессор Ясперс

Гейдельберг/Плёк, 66 [штемпель]

Дорогой Хайдеггер!

То, что я Вам сегодня пишу, вызвано нынешней ситуацией перед переселением в Базель™, но основано на давнем желании после столькихлет сказать Вам хотя бы несколько слов. Я не мог взять на себя инициативу, коль скоро у Вас она исчезла, и я совершенно не

знал, с кем буду говорить. Этого я и сегодня не знаю, однако, мне кажется, молчания достаточно.

Когда в 1945 году миновала опасность национал-социалистской цензуры, я ждал от Вас письма, которое объяснило бы мне непонятное. Поскольку начиная с 1933 года Вы, не сказав ни слова, перестали встречаться со мной, а потом и писать™, я надеялся, что Вы воспользуетесь возможностью и откровенно объяснитесь.



Но произошло нечто иное. В конце 1945 года комиссия Фрайбургского университета™, ссылаясь на Ваше собственное пожелание, запросила меня о Вас. После некоторых колебаний я счел, что отказать нельзя, и ответил"1. Адресата я уполномочил, если Вы пожелаете, ознакомить Вас со всеми практически важными пассажами. На всякий случай прилагаю копию того письма. Содержание его я и сейчас считаю правильным.

Когда много лет назад, году в 1934, передо мной на столе лежала достоверная и полная копия Вашего письма насчет приглашения Баумгартена в Гёттинген342, я еще мог сказать Вам, что я думаю. Я этого не сделал — из недоверия ко всякому, кто в государстве террора конкретно не выказал себя настоящим другом. Я последовал caute Спинозы343 и совету Платона: в такие времена следует укрыться, как во время урагана344. То, что я мог сказать тогда, я не сказал и в упомянутом письме 1945 года. По мере сил отодвинув личные обиды — Ваши слова об интеллектуальном окружении Макса Вебера и о Вашем использовании слова "еврей", учитывая его тогдашнее значение, не могут быть между нами забыты, — в том письме во Фрайбург я ограничился объективно важным. Трезвая сдержанность этих слов не позволит Вам ощутить, что у меня на сердце. Письмо было написано с намерением высказать неиэбеж-

нов и в опасной для Вас245 ситуации сделать все возможное, чтобы Вы могли продолжить работу,

Связывающие нас добрые воспоминания из давно ушедшего мира для меня живы по-прежнему. Хотя с 1933 года мы жили в разных. мирах, не поддерживая никаких контактов. Фактически произошел разрыву тем более что безмолвно возобновить былые отношения едва ли возможно.

Но мне не по душе и почти невыносима разлука с человеком, с которым я был некогда связт. Разлука с Вами ящ>залам^я с 1933 го^ да, но со временем, как обычно бывает, еще в тридцатые годы, эта боль почти исчезла под напором куда более чудовищных, событий. Осталось лишь далекое воспоминание да изредка, снова и снова, удивление.

Однако сейчас, как и прежде, мне не хочется, чтобы этот разрыв — ведь он и в самом деле не был осуществлен Вами нарочито и определенно — стал окончательным оттого, что я о нем говорю. Что до меня, то я скорее хотел бы сохранить возможность когда-нибудь вновь серьезно с Вами побеседовать. Еще мне хотелось бы при случае помочь моими скромными силами, если Вам вдруг не разрешат печататься. Публикация Ваших работ важна не просто с точки зрения лично моего негасимого интереса, но, само собой разумеется, с точки зрения несомненного и реального общеевропейского интереса. С 1945 года я при всякой возможности твержу об

Зимой 1945 года я послал Вам первый номер "Вандлунг" с двумя первыми моими заявлениями по поводу нынешней ситуацшш. Как и ранее, Вы не подтвердили получение. Я бы и впредь охотно посылал Вам мои публикации, коль скоро Вы бы не запретили мне это Вашим непрерывным молчанием, которому я уступаю.

Опасиотш, чтат>1пережили, янепишу. Что мы с женой все еще живы, я по-прежнему каждый день воспринимаю как чудо. Физическое мое нездоровье без изменений. Сил, как всегда, мало.

Приветствую Вас, с наилучшими пожеланиями,

Ваш

[КарлЯсперс]

[126] Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру"*

Базель, 6.2.1949

Дорогой Хайдеггер!

Я уже давно хотел Вам написать. И вот сегодня, воскресным утром, наконец-то пришла решимость. Попробую.

Некогда между нами было что-то, что нас связывало. Я не могу поверить, что это исчезло без остатка. Мне кажется, настало время обратиться к Вам в надежде, что Вы пойдете навстречу моему желанию изредка обмениваться словечком-другим.

До 1933 года оба мы были не такими, как сейчас. Необходим какой-то минимум фраз, чтобы вновь отыскать точку соприкосновения, которая позволяла нам говорить друг с другом — уже и тогда с некоторыми странными сопутствующими обстоятельствами.

В 1945 году я ждал объяснения с Вашей стороны, — ждал, так как мне казалось, что инициатива с моей стороны разрушит все, что было в то время возможно. Осенью 45-го я послал Вам пер-

Мартин Хайдегтер/Карл Ясперс

вый номер журнала "Вацдлунг"350. Может бьпъ, думал я, мои первые публичные заявления в этом издании дадут Вам повод сказать мне нечто такое, что до 1945 года высказать было невозможно.

В декабре 45-го на запрос фрайбургской комиссии, которая в свою очередь ссылалась на Вас, я написал касательно Вас письмо351. И уполномочил комиссию ознакомить Вас с этим письмом, прежде всего с важнейшими его положениями, а затем и с полным текстом. Читали ли Вы его, я не знаю, но смею предположить, что читали. Из него Вам известно, что вынуждало меня ждать, не найдете ли Вы слова для меня: не только Ваш молчаливый разрыв всех контактов с 1933 года, но прежде всего Ваше письмо о Баумгартене, копию которого я видел в 1934-м352. Эта минута была одной из важнейших в моей жизни. Личное недоумение было неотделимо от объективной значимости происходящего. Я не упомянул о письме, написанном Вашей собственной рукой и прочитанном мною в августе 1933-го. Молодой человек, которому оно было адресовано, в смятении приехал ко мне в Ольденбург, чтобы вместе со мной мотивировать радикальность решения — противоположного тому, которого Вы требовали в письме353, причем в манере, дотоле мне незнакомой.

С тех пор прошло много времени. Теперь в качестве предпосылки для дальнейшего я допускаю, что по отношению ко мне Вы не считаете необходимым дать объяснение этим вещам, которые лично касались нас обоих ("еврей Френкель", "интеллектуальное окружение Макса Вебера" и т. п.)354. Я это принимаю.

Что именно Вы — возможно, вполне оправданно, — ставите мне в упрек, я не знаю. Со своей стороны позволю себе сказать, что я Вас не обвиняю, так как Ваше поведение в этой мировой

катастрофе находится не на том уровне, который предполагает морализирующие рассуждения. Бесконечное горе начиная с 1933 года и нынешнее состояние, в котором моя немецкая душа лишь все больше страдает, не соединили нас, а, наоборот, безмолвно разделили. Чудовищность, которая не сводится к одной только политике, за долгие годы бойкота, когда и жизнь моя была под угрозой, не дала нам произнести вслух ни единого нужного слова. Как люди мы отдалились друг от друга. У меня все время стоит перед глазами моя жена355, о которой я при нашей предпоследней встрече356 сказал, что она играла решающую роль для всего моего философствования (до сих пор вижу ее удивленное лицо).

На все это я не закрываю глаза. Принимаю как факт, который можно интерпретировать, но его объяснение, которого годы тому назад я ожидал, не должно оставаться условием нашего разговора друг с другом. Если между нами не случится ничего чрезвычайного, непроясненность останется, но не помешает нам в философствовании, а может быть, и в личном плане общаться друг с другом.

Мне кажется, этому совсем не помешает, что в философии наши устремления, пожалуй, весьма различны и мое философское самосознание совершенно чуждо Вашему. Тот факт, что в мире наши имена так часто произносят вместе, не под стать ни Вам, ни мне. Вот почему мы независимо друг от друга в 1936-м или в 1937-м, в письмах Жану Валю357, которые он опубликовал358, высказали это, разным тоном, но сходно по смыслу359. Однако и это не повод для того, чтобы мы оба отмалчивались. Ведь при всех непростых подспудных различиях, достигающих до самых глубин наших позиций, философия, чем бы она ни являлась, в истоке и цели не может не быть едина. Эта вера подобна вере в

коммуникацию — вера вопреки обманчивой видимости. Если память мне не изменяет, некогда мы были в этом едины.

Шлю Вам привет как бы из далекого прошлого, через бездну времен, цепляясь за что-то, что было и что не может быть ничем.

Ваш

[Карл Ясперс]

[127] Мартин Хайдеггер — Карлу Ясперсу

Фрайбург-им-Брайсгау, 22 июня 49 г.

Дорогой Ясперс!

Вчера Хайс360 сказал мне, что в феврале Вы мне писали. К величайшему моему сожалению, это письмо не дошло. Иначе я безусловно тотчас бы Вам ответил. Кстати, это не первый случай за последние годы, когда важная почта из-за рубежа до меня яе доходит.

Я сердечно благодарю Вас за это письмо; то, что Вы его написали, — большая для меня радость. Через все недоразумения, и путаницы, и временный разлад отношение к Вам, которое сложилось в начале наших путей в 20-е годы, осталось в неприкосновенности. С тех пор как пространственно мы стали еще ближе друг к другу, я еще болезненнее ощущал эту отдаленность.

Стражей мысли в растущей мировой беде осталось совсем немного, и все же они должны противостоять догматизму всякого рода, не рассчитывая на результат. Мировая общественность и

ее организация отнкда не то место, где решается судьба человеческого бытия.

Не стоит говорить об одиночестве. Хотя это единственный край, где мыслитель и поэт в меру своих человеческих способностей защищают бытие.

Из этого края я и шлю Вам сердечный привет.

Ваш

Хайдеггер

[128] Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру

Базель, 25 июня 1949 г.

Дорогой Хайдеггер!

Я только что получил Ваше письмо от 22 июня. Сердечно благодарю Вас. Мое февральское письмо было рукописным. Но я попросил жену сделать для меня копию на машинке. И сейчас прилагаю эту копию к письму. А если дьявол или техника вздумают нам мешать, мы со своей стороны будем терпеливы и осторожны. Надеюсь, это письмо дойдет. Для верности я отправлю его как заказное.

К огромной моей радости, Вы говорите о том, что в главном наши отношения остались неприкосновенны. Так пусть же они продолжатся!

Сегодня только эти сопроводительные слова к старому письму, а еще новость, дошедшая до меня вчера: спустя несколько

дней после возвращения в Европу Эрих Франк скоропостижно скончался в Амстердаме361, на пути через Марбург к нам. Мы с женой очень скорбим, что больше не сможем поговорить с верным другом. Когда-то Вы сыграли решающую роль в его назначении в Марбург362. Эта весть, наверное, и Вас не оставит равнодушным.

С сердечным приветом,

Ваш Карл Ясперс

[129] Мартин Хайдеггер — Карлу Ясперсу

Тодтнауберг, 5 июля 49 г.

Дорогой Ясперс!

Большое спасибо Вам за оба письма. Мы с женой снова переехали в хижину, правда, из-за непогоды позже, чем в прежние годы, — хижина уже не так защищает от дождя и не так удобна для проживания, как в те времена, когда мы были моложе. Почту, поступающую на мой адрес во Фрайбурге, доставляют нерегулярно, с оказией. Поэтому мой ответ задержался.

На протяжении всех этих лет я сохранил убежденность, что связь между первоосновами нашей мыслящей экзистенции непоколебима. Но я не мог найти пути к диалогу. С весны 1934 года, когда я ушел в оппозицию и внутренне тоже отошел от университетских дел, такой разговор стал для меня еще труднее, потому что растерянность все росла и росла.

Кто сам не пережил того, что выпало на долю Вам и Вашей жене, никогда этого не поймет. Наш старший сын уже пятый год в русском плену и из-за имени и происхождения находится в особенной опасности, а младшего отпустили из лагеря в 1947 году по состоянию здоровья, — все это дает возможность хоть как-то восполнить понимание.

Если я не вдаюсь сейчас в объяснения по поводу Вашего первого письма, это отнюдь не означает, что я хочу их обойти. Простое объяснение будет изначально до бесконечности превратным.

Осмысление немецкой беды и ее всемирно-исторического переплетения с современностью будет продолжаться до конца нашей жизни! Равно как и осмысление страшного, и чем сущно-стнее будет взято сушностное, тем больше его свершение должно отчуждаться в фактическое, которое сегодня едва ли не неудержимо губит всякую сущность.

Может быть, бытию необходимо сперва выкрутиться из этого — упрощенно говоря — платонизма, если у человеческой природы еще остался путь к выздоровлению.

При этом какое-то предназначение, пусть и незначительное, путям нашей мысли, вероятно, уготовано. Не следует искать его в том, что представляет себе нынешнее мнение, бездумно соединяя наши имена. Будет ли хоть одно зернышко наших усилий среди того, что незамеченно выстоит в ближайшие три столетия гибельного опустошения, нам и знать незачем.

Наверное, достаточно, если каждый из нас пройдет еще один отрезок своего пути.

Вы находитесь в процессе публикации широкомасштабного труда. Благодаря многосторонней академической деятельности у Вас есть источник свежих сил.

Мартин Хайдегтер/Карл Ясперс

У меня все идет вспять — я говорю это трезво, не жалуясь, — как будто необходимо отчетливо кое-что продумать там, в начале пути, когда в 1911 году я ушел из теологии, а значит, и из метафизики.

У меня такое чувство, будто мой рост продолжается уже не в ветвях, а только в корнях.

Итак, к благоприятному мгновению диалога я готов, но вместе с тем более тяжел на подъем и менее сведущ.

Последнее, что я читал из Эриха Франка, чей спокойный и основательный характер я всегда ценил, — это рецензия на Вашу "Философию"363, которая, насколько я знаю, вышла в "Логосе". Из всего, что тогда говорили, это было самое лучшее и самое поучительное. Человек его склада вполне может умереть потрясенный таким возвращением.

Волна горя еще поднимается, однако же человек становится все более плоским.

Скорее всего, мы останемся здесь, в горах, до зимы. Мне хочется вобрать в себя еще больше мудрости, что скрывается в stabilitasloci*.

Сердечно приветствую Вас,

Ваш

Мартин Хайдегтер

* Постоянство места (лат).

[130] Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру364

Базель, 10 июля 1949 г. Дорогой Хайдеггер!

Как же Вам тяжело: ожидание Йорга — я не знал, что он в России, — возвращение заболевшего Германа, — кошмары этой политики затронули и Вас. Но надежда есть, и пусть она сбудется! Моя жена, которая в участии помнит лучше, чем я, рассказала мне с Ваших давних слов о Ваших сыновьях — ведь после 1921 года мы их не видели — и добавила: так это Йорг остался в России.

В Вашем письме сквозит что-то, чего с момента нашего расставания я почти не слышал, и это что-то в своей неуловимости затрагивает меня, как бывало раньше, — только звучание чуть иное и обозначена перспектива на дальнейшее.

То, что Вы называете выкручиванием из платонизма, я могу понять, только если под платонизмом Вы понимаете учение об идеях и более позднее его преобразование в понятийный реализм и антитезы последнего. Сам Платон, для чьих увлекательных игр "учение об идеях" было временным средством, которое еж затем отбросил и превратил в непонятное нам мышление числами, в новую игру, мне кажется, что до этого Платона мы еще не дошли по существу, т. е. в серьезности, которой служила вся его философия. Если бы вторая часть его "Парменида" была разыграна заново сегодняшними средствами (но не в духе неоплатонизма), то всякая косная метафизика была бы преодолена и освободилось бы пространство, чтобы услышать язык бытия в его чистоте. Мне так до сих пор и не ясно, что Вы называете явленностью

Мартин Хайдегтер/Карл Ясперс

бытия. А "тог край", откуда Вы шлете мне привет, — может быть, я ни разу там не бывал, но охотно принимаю, удивленный и заинтригованный, этот привет.

То, что Вы пишете о себе — "рост в корнях", — наверняка хорошо и важно. Решение 1911 года, известное мне пр Вашим рассказам, живо стоит у меня перед глазами. Оно-то и отличает Вас как предельно серьезное решение в самой основе философствования.

Обо мне у Вас, пожалуй, сложилось слишком радужное представление. Жизнь в скитаниях и жизнь в гостях — такова моя немецкая судьба; особенно ясно я понимаю это с 1934 года, когда мой восьмидесятичетырехлетний отец сказал мне: Мальчик мой, мы потеряли наше отечество! Горе накрыло все своим покровом. И при всей наружной беспечности я не в силах из-под него вырваться. В теперешних обстоятельствах мне кажется, что жить и преподавать в Базеле — самое благоприятное для меня и моей жены; за отбытый под угрозой смерти срок заключения на острове, существование которого есть странный анахронизм, — я получил ту же Германию, только лучше, причем по жизненному настрою и чувству свободы весьма сродни крестьянским общинам, из которых я вышел365. Для стариков Швейцария — прибежище. Будь я молод, я бы, без сомнения, устремился в Америку, чтобы добраться до духовных рычагов и подлинного опыта эпохи. Когда пришло приглашение в Базель — я не желал его и не прилагал никаких усилий, чтобы его получить, — решение все равно оказалось нелегким. Я никому не хотел причинять бол£. Однако связи со страной и ее населением, несмотря на наличие немногих прекрасных и надежных друзей, более не существовало. Мне стало ясно, что вопреки моим надеждам 1945 года новой

связи не возникло. Общественное мое бытие было бытием куклы, которая почти не имела ко мне отношения366.

Меня не оставляет основополагающее сознание, будто я по-прежнему "стою перед вратами" и пока не вошел в них, а равно и чувство, будто нечто решающее еще может мне уясниться или прийти от других, и, кроме того, печаль Канта, Вам известная: необходимость уйти как раз тогда, когда мог бы начать философствовать по-настоящему.

Посылаю Вам некоторые из моих выступлений. Если у Вас есть желание заглянуть в мои труды, я с удовольствием пришлю Вам те, что вышли после 1945-го, если они у меня еще остались. Без Вашего желания я бы не хотел загружать Вас большим количеством бумаг. Насколько я помню, из Ваших публикаций у меня есть все, кроме Вашей статьи "Что такое метафизика".

Сердечно благодарю за Ваше письмо, шлю привет Вам и наилучшие пожелания Вашим сыновьям.

Ваш Карл Ясперс.

[131] Карл Ясперс — Мартину Хайдеггеру

на наст, врем.: Санкг-Мориц, 6 августа 49 г.

Дорогой Хайдеггер!

Один мой американский друг рассказал, что читал в "Нью-Йорк тайме", будто Вы получили и приняли приглашение в Буэ-

нос-Айрес. Как бы там ни было, я сердечно поздравляю Вас с этим приглашением — в таком слухе все-таки должно быть зерно истины. А нашему брату всегда приятно чувствовать себя востребованным.

За Ваши три работы367, которые Вы мне выслали — очевидно, в ответ на мое последнее письмо, — я очень Вам благодарен. Сейчас, на каникулах368, они оказались весьма кстати. "Письмо о гуманизме" я прочитал только сейчас, хотя еще в прошлом году купил его в швейцарском издании369.

Я был заворожен. Ваша резкая критика ложного понимания очень впечатляет. Ваши интерпретации древних философов всегда неожиданны. Верны они или нет, значения не имеет — ввиду того, о чем Вы говорите и куда желаете повести. Мне понравилось, хотя ясности нет. Вопросов возникает много. Ухватить главное пока не сумел. Помогают воспоминания об азиатском, к которому я с удовольствием шел все эти годы, прекрасно понимая, что по-настоящему в него не проникаю, но странным образом получаю стимул. Ваше "бытие", "просвет бытия", переворачивание отношения человека к бытию в отношение бытия к нему, "сохранение" самого бытия — мне кажется, в Азии я почувствовал нечто подобное. То, что Вы вообще идете в этом направлении и, согласно Вашей собственной интерпретации "Бытия и времени"370, всегда шли, — необычайно. Добраться туда я не в состоянии, хотя и не желал бы ничего так сильно и хотя неизменно надеюсь, что нахожусь, так сказать, вблизи, на подступах. Все, что Вы делали до сих пор, по моему разумению, остается еще по сути своей обещанием — Вы говорите о подготовке и даже о запинках, но и это много. Очевидно, "Бытие и время" я понял совершенно не в Вашем смысле.

Спорить имело бы смысл только при непосредственном устном общении. Зная о сомнительном характере дискуссии, Вы все же намерены сделать ее возможной в сообщении. Вы спорите сами, даже резко, даже аргументированно. Однако вопрос о том, как выйти из монолога и из повторения монологов другими, вероятно, есть вообще жизненный вопрос нашего теперешнего философствования.

Я не перестаю спотыкаться о Ваши фразы. Смысловой материал, в котором Вы философствуете, я зачастую не могу воспринять в непосредственности его выражения. Я не могу понять иных Ваших центральных понятий. Язык как "дом бытия"371 — я противлюсь, ибо всякий язык кажется мне только мостом. Ведь в сообщении язык можно привести к снятию в самой действительности — за счет действия, присутствия, любви. Я мог бы сказать прямо противоположное: где есть язык, там либо еще нет, либо уже нет самого бытия. Но тем самым я не скажу ничего, что имело бы отношение к смыслу, в каком об этом пишете Вы. С нетерпением жду, что еще из этого получится и как Вы одержите Ваше обещание.

С сердечным приветом,

Ваш Карл Ясперс

Ручка, которой я здесь пишу, делает почерк еще неразборчивее, прошу прощения!

[132] Мартин Хайдеггер — Карлу Ясперсу

Тодгаауберг, 12 августа 49 г.

Дорогой Ясперс!

Уже более двух недель у меня на столе лежит наполовину готовое письмо для Вас — ответ на Ваше и благодарность за два Ваши доклада о Гете и инаугурационную лекцию372. Последнее время мне мешали корректуры, пустые визиты, начинающиеся с окончанием семестра и началом каникул, а также поездка жены во Фрайбург, чтобы посмотреть, все ли в порядке с домом, который сейчас полностью занят.

Я особенно рад, что Вы прислали мне Ваш франкфуртский доклад о Гете, ведь я еще не был знаком с этим текстом.

Опыт недавних и прежних лет позволил мне сразу заметить — по тону и низкопробному хамству Э.-Р. Курциуса373, — что намерения его, в сущности, сомнительны. Но я все же никак не ожидал, что человек, ныне слывущий первым филологом в мире, так плохо читает. В Вашем докладе обнаруживается полная противоположность тому, что Вам приписывает К. Мне все это непонятно и противно. Однако общественность питается исключительно подобными пустыми сенсациями. В своей ничтожности такая писанина не опасна; другое дело — направленная против меня атака Лукача374 в одном из берлинских журналов, преследующая вполне реальную цель: вовремя позаботиться о моей "ликвидации".

Конечно, атака могла быть направлена и против Ваше/го "Гете"; не знаю, правда, как бы это могли сделать, не скатившись в минувшую эпоху праотцев. К. совершенно не понима-

ет, где мы находимся', он просто не желает этого понять. Это за* блуждение, возводимое ныне в университетах в принцип, — наихудшее, особенно когда вокруг еще и выстраивают псевдохристианский фасад. Центральное место, стержень Вашего доклада я вижу в страницах 19–21, где Вы говорите о технике нового времени.

Впрочем, все, что сегодня говорят о технике, насколько мне известно, нигде не входит в масштабы того, что происходит с нами теперь и будет происходить под этим именем впредь.

Мне кажется, нам пока не хватает еще оснований, чтобы это понять. Но уже само обращение к Гете не дает возможности задаться вопросом об этих основаниях. Правда, я и сам до сих пор не имею удовлетворительного отношения к Гете. Это действительно недостаток, однако лишь один из многих. Думаю, Вы давным-давно забыли о хамстве К-а. Хуже этого — всеобщий упадок прессы.

Ведь я не только не соглашался на приглашение из Аргентины, но и не получал оного. Эту "новость", пришедшую из Америки, еще в мае перепечатали немецкие газеты. Я тогда, в порядке исключения, послал краткое опровержение в гамбургскую газету "Вельт"; но там его вставили в номер так ловко, что оно, видимо, осталось незамеченным.

Но Ваши поздравления со всем этим не связаны. И я Вам за них благодарен.

С большим удовольствием я бы остановился на двух последних Ваших письмах. Но с чего начать? Все, что Вы говорите о монологах, верно. Однако было бы уже много пользы, если бы монологи могли остаться тем, что они есть. Мне думается, они еще не таковы, еще недостаточно сильны для этого.

Читая эти строки Вашего письма, я вспомнил слова Ницше, которые Вы, конечно, знаете: **Сотня глубоких одиночеств в совокупности образует город Венецию — это его очарование. Картина для людей будущего",

То, что подразумевает Ницше, лежит вне альтернативы коммуникации и не-коммуникации.

Вспомните также слова Лессинга о ветряных мельницах375.

В сравнении с тем, что мыслится в том и другом случае, по существу мыслью будущего, мы просто гномы.


7996243504360582.html
7996287757625172.html
    PR.RU™