ФРЭНСИ И ЭННИ 4 страница

У Фрэнси никогда не было близкого существа, принадлежащего только ей, кого бы она могла беззаветно любить. Но вот появилась Принцесса и заполнила собой пустоту в душе Фрэнси. Через некоторое время Принцесса превратилась в крупного неуклюжего щенка-подростка песочного цвета, с большими лапами, умными карими глазами и с мокрым языком, которым она каждое утро любовно облизывала лицо девочки, когда та просыпалась. Она спала на кровати Фрэнси, делала лужи на полу в ее комнате и иногда, если никто не видел, ела из ее тарелки. Короче, они испытывали друг к другу бескорыстную взаимную приязнь. Фрэнси обожала Принцессу, Принцесса обожала Фрэнси, и они были неразлучны.

Ранчо семейства де Сото никогда не считалось прибыльным. Земли при ранчо было всего сорок акров, скота мало, если не считать коров из Джерси, присланных Горменом, да еще несколько кур ковыряли песчаный грунт на заднем дворе. Каждое утро Фрэнси брала корзинку и отправлялась на поиски яиц, которые чудаковатые куры откладывали в самых не приспособленных для этого местах. Иногда она находила яйцо за старой бочкой для дождевой воды, иногда в зарослях колючего кустарника, после чего с гордостью несла добычу на кухню. Около пруда также водились гуси, которые при виде девочки с собакой поднимали страшный гогот и громко хлопали крыльями, а в специальном загоне паслось с полдюжины лошадей, на которых Фрэнси могла смотреть часами, согнувшись в три погибели и прильнув к щели в заборе. Бесконечно долго Фрэнси могла разглядывать и двух здешних работников – мексиканцев Зокко и Пепе, похожих на разбойников из Сказки. Особенно ей нравилось, когда они, сноровисто оседлав коней, отправлялись верхом к дальним холмам, чтобы поправить прохудившуюся изгородь или выпустить немногочисленный скот пастись в долину.

Вообще на ранчо жило совсем немного людей, и из них три женщины – Долорес, медицинская сестра, ухаживавшая за ней, и экономка, одновременно исполнявшая обязанности кухарки. Не считая, разумеется, еще двух представительниц слабого пола, которых назвать женщинами можно было лишь с большой натяжкой, – Фрэнси и Принцессу.

Как-то раз Зокко поднял Фрэнси и посадил верхом на маленькую каштановую кобылицу по кличке Блейз. Фрэнси едва усидела на спине лошади без седла, держась изо всех сил за гриву и смешно растопырив ноги. Она всем телом чувствовала, как лошадка дрожит от возбуждения, и ощущала голыми ногами тепло и шершавую нежность ее шкуры. Когда же Зокко, взяв лошадь под уздцы, провел ее по кругу с Фрэнси на спине, девочка засмеялась от удовольствия.

– Учись ездить без седла, – сказал мексиканец, – Лучше так. Тогда не свалишься. Никогда.



Зокко отпустил вожжи на полную длину и целых пятнадцать долгих и прекрасных минут они медленно кружили по загону. Принцесса, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, плелась за ними. Фрэнси решила, что с ней никогда не происходило ничего более чудесного, чем эта поездка верхом. Кроме появления Принцессы, разумеется. Она заставила Зокко тут же пообещать, что уроки верховой езды будут продолжаться ежедневно, и радостная побежали к дому, чтобы поделиться впечатлениями с матерью, а также разжиться куском сахара для лошадки.

Через несколько недель она уже вполне самостоятельно могла справляться с Блейз и, опустив поводья, чтобы не поранить нежный рот кобылки, гордо гарцевала в загончике, пытаясь произвести впечатление на мать, которую специально пригласила для этой цели.

– Чудесно, дорогая, – захлопала в ладоши Долорес со своего кресла. – Когда я была в твоем возрасте, я училась точно таким же образом.

– Когда ты была такой же, как я?

Казалось, сама мысль об этом глубоко озадачила девочку:

– Неужели ты была такой же, как я? Долорес покачала головой и рассмеялась:

– Я была хорошо воспитанной девочкой и носила под платьицем целую дюжину накрахмаленных нижних юбок, фартучек спереди и высокие ботинки на пуговичках. А ты – маленький непослушный чертенок, который носится повсюду босиком, и рядом с тобой нет даже гувернантки, чтобы обучать тебя приличным манерам и задавать уроки. – Тут Долорес вздохнула. – Надо бы поговорить об этом с твоим отцом.

– О, мамочка, не надо. Пожалуйста! – Фрэнси соскользнула с лошади, пролезла между штакетинами забора и, подбежав к матери, обхватила ее руками. – Здесь так хорошо, мамочка, только мы с тобой. Пожалуйста, я прошу тебя, не надо приглашать гувернантку.

Долорес задумчиво принялась гладить девочку по голове.

– Что ж, полагаю, у тебя еще будет достаточно времени для занятий, – проговорила она тихо. – Должна сказать тебе откровенно, мне и самой не хочется нарушать наше уединение, Фрэнси.

Они улыбнулись друг другу, как две заговорщицы, и Фрэнси помчалась назад к своей кобылке. Она подтащила к лошадке старую деревянную бочку, влезла на нее и, балансируя на этом возвышении, разнуздала Блейз. После этого она хлопнула лошадь по крупу, как учил ее Зокко, и расхохоталась, когда совершенно ошарашенная Блейз, взбрыкивая и кося глазом, бешено понеслась по загону и, только немного придя в себя, присоединилась к своим товаркам, которые мирно паслись в тени старых раскидистых дубов.



Прошел месяц, но Гормен так и не привез Гарри навестить мать. Постепенно энергия, которая появилась у Долорес после переселения на ранчо, стала таять. Она уже не ездила в своем кресле-каталке, а чаще лежала на специально сделанном для нее диванчике, который сиделка раскладывала прямо у порога каждое утро. Большей частью Долорес наблюдала, как Фрэнси возится со своей лошадью, и печально подсчитывала, сколько солнечных дней осталось до конца лета, стараясь не думать о том, что оно, вероятнее всего, окажется последним в ее жизни. На закате из зарослей на границе ранчо стали наползать туманы, временами дул холодный ветер, в котором все чаще угадывалось дыхание недалекой осени. Сиделка теперь заворачивала Долорес в теплые одеяла, но не мешала ей оставаться на наблюдательном пункте у порога, справедливо полагая, что ясная погода и свежий воздух не причинят больной вреда.

Расположившись на диване у дверей дома, Долорес до боли в глазах вглядывалась в знакомый поворот посыпанной песком дороги, каждую минуту ожидая, что вот-вот из-за поворота появится экипаж, на котором Гормен привезет ее сына, как он обещал еще в Сан-Франциско.

В напрасном ожидании прошла осень. Настала зима. Зарядили дожди, и на их мрачном фоне веселый, пронизанный солнцем домик превратился в унылое серое строение. С деревьев опали листья, тополя и платаны уже не шумели на ветру своими зелеными кронами. Долорес пришлось занять привычное место в кровати. Доктор Венсон продолжал регулярно навещать больную, всякий раз привозя с собой свертки со специально приготовленной для нее пищей и бутылки с портвейном, которыми щедро снабжал доктора Гормен. В коротких записках, прилагавшихся к каждой передаче, он писал, что слишком занят, чтобы навестить ее лично, и предлагал взамен попробовать фрукты из калифорнийских теплиц, специально откормленных цыплят и выпить доброго вина, которое, несомненно, согреет ее кровь и даст новые силы.

Доктор Венсон знал истинную причину быстрого угасания Долорес. Разбитое мужем сердце мешало ей сопротивляться болезни. Каждый раз, когда приезжал Венсон, она с волнением спрашивала, видел ли он Гарри.

– Скажите, доктор, с ним все в порядке? – допытывалась Долорес, и при этом щеки ее пылали, словно в лихорадке, а глаза блестели, неизвестно только – от слез или от болезни. – Он, наверное, подрос и стал сильнее. Ведь ему сейчас почти четыре. Может быть, Гормен выкроит наконец время и привезет мальчика ко мне в день его рождения?

Добрый старик старательно отвечал на все вопросы о Гарри, за исключением одного, самого главного для несчастной матери: когда же Гормен привезет ребенка?

За несколько дней до рождественских праздников Долорес сказала Венсону:

– У меня почти не осталось времени, доктор. Пожалуйста, передайте моему мужу, что я молю его дать мне возможность взглянуть на сына только один разок. Я больше ничего у него не прошу.

Доктор, уложив стетоскоп в саквояж и щелкнув замками, пристально посмотрел на больную и пообещал:

– Я обязательно передам ему вашу просьбу, дорогая. Поистине Гормен Хэррисон был не человек, а чудовище.

Оставив жену умирать в одиночестве, Бог знает где, в деревянной хижине посреди леса, он сам роскошествовал в громадном доме, задавая званые обеды, посещая театры и вечеринки, будто ничего особенного в его семье не происходило. Доктора терзали сомнения. Если бы не клятва Гиппократа, запрещавшая врачу обсуждать личную жизнь своих пациентов с посторонними, он бы давно поставил в известность всех честных людей в Сан-Франциско о поведении Хэррисона и, может быть, благодаря его усилиям Долорес смогла бы увидеть сына перед смертью.

Негодуя на собственное бессилие, доктор пожелал своей пациентке доброй ночи и, выходя из комнаты, чуть не столкнулся с Фрэнси и Принцессой, ожидавшими его с нетерпением в коридоре.

– Маме лучше? – спросила Фрэнси, схватив доктора за руку. – Она стала такой хорошенькой – глаза блестят, а щеки пылают ярче, чем у меня, когда я набегаюсь как следует. Это значит, что она поправляется, да?

Доктор Венсон вздохнул. Он в задумчивости смотрел на девочку. За десять месяцев жизни на ранчо Фрэнси заметно выросла. Ее простенькое платьице было ей уже тесновато. Чулок, несмотря на холодную погоду, она не носила, на ногах красовались неуклюжие башмаки, купленные в местной лавке, гвоздей в них, наверное, было больше, чем кожи. Но Фрэнси, в отличие от своей умирающей матери, на ранчо буквально расцвела. Она вся словно светилась прелестью и здоровьем. Доктор невольно залюбовался ее милым оживленным личиком, блестящими золотистыми волосами и темно-голубыми глазами.

Погладив девочку по голове, он мягко сказал:

– Твоя мать чувствует себя просто великолепно. Мне остается лишь пожелать вам хорошо встретить вместе Рождество, а уж я вас навещу обязательно после праздников на следующей неделе.

Фрэнси пытливо взглянула на доктора:

– Папа не приедет к нам на праздники, ведь так? Сам не приедет и не привезет с собой братика Гарри?

«Устами младенца весьма часто говорит истина», – подумал доктор Венсон, а вслух сказал:

– Мистер Хэррисон – очень занятой человек, а для маленького мальчика, как твой брат, путь до ранчо не близкий.

– Но Гарри уже почти четыре, а ведь я приехала сюда в первый раз, когда мне было только три года.

Доктор не нашелся что ответил.

– Счастливого Рождества, Фрэнси, – пробормотал он, торопливо направляясь к коляске и чувствуя себя последним подлецом. – Там на столе лежит подарок для тебя, девочка. Мы с миссис Венсон думаем, что он тебе понравится. Там же и подарочек для Принцессы. Она стала уже совсем большой и сильной.

Фрэнси держала Принцессу за ошейник, чтобы та не кинулась вслед за доктором. Собака тоже выросла и была почти такого же роста, как и ее юная хозяйка. Сейчас она сидела тихо рядом с Фрэнси и умными глазами следила, как экипаж доктора со скрипом проехал мимо дома и покатил по грязной дороге, расплескивая из-под колес воду и жидкую глину.

Ночью сильно похолодало, но в доме уютно потрескивали поленья в маленькой пузатой железной печурке, было тепло и тихо. В комнате Долорес тоже весело метались в камине языки пламени. Фрэнси и Принцесса улеглись на ковре рядом с кроватью больной. Фрэнси, опершись на локоть, смотрела в пылающий зев камина и прислушивалась к тяжелому дыханию матери. Долорес неспокойно дремала, откинувшись на подушки, время от времени просыпаясь от приступов удушливого кашля. Тогда сиделка откладывала в сторону вязание и торопливо семенила к ней, чтобы вытереть кровь, выступавшую в уголке рта больной. Кровь напоминала по цвету портвейн, который имел обыкновение присылать Гормен.

Фрэнси тихо проговорила:

– А маме все никак не становится лучше. У нее в груди что-то хрипит и клокочет. Я не могу слышать этот ужасный звук…

– Да нет, с мамой все хорошо, – ответила, сиделка. Тем не менее, на ее лице появилось обеспокоенное выражение, и она быстро проговорила, стараясь не встречаться с девочкой взглядом: – Может быть, тебе, Фрэнси, уже пора в постельку? – Сиделка делала вид, что поправляет у больной подушки. – Завтра Рождество, и мы должны его достойно встретить. Кухарка готовит большого гуся, и, кроме того, тебя ждут кое-какие подарки. Будет лучше, если вы с мамой немного отдохнете сейчас.

Фрэнси наклонилась перед изголовьем матери и поцеловала ее.

– Я буду молиться сегодня ночью младенцу Иисусу, чтобы он помог маме выздороветь.

– Да уж помолись за нее, Фрэнси, – сказала сиделка ласково.

На следующее утро Фрэнси проснулась рано. В комнате было страшно холодно, но девочка, оттолкнув Принцессу, спавшую у нее в ногах, и сбросив одеяла, кинулась к окну. Перед ней расстилался белоснежный и мягкий от насыпавшегося с неба пуха мир. Снег покрывал равнину, постройки, верхушки деревьев и искрился вдалеке алмазной шапкой на вершине горы. Колючие кустарники тоже были все белые, а с крыши сарая свисали прозрачные ломкие сосульки, образовавшиеся на месте водяных струй, еще вчера стекавших по водостокам.

– О, Принцесса, – воскликнула Фрэнси, в восторге обнимая собаку, – посмотри, какой подарок мы получили к Рождеству!

С радостным криком она набросила пальтишко, едва прикрывавшее обтянутые ночной рубашкой колени, впрыгнула в башмаки и, схватив корзинку для яиц, со смехом вылетела в коридор и кинулась за порог.

Солнце уже потихоньку стало припекать, снег таял и превращался в лужицы, которые ночью станут льдом. Фрэнси от нахлынувшей на нее радости бегала по двору кругами, оставляя за собой мокрые темные следы, а Принцесса прыгала вокруг нее и возбужденно лаяла. Наконец наполовину бегом, наполовину скользя по мокрому снегу, Фрэнси направилась к курятнику и, сгоняя замерзших птиц с насеста, начала собирать теплые еще яйца, впервые снесенные курами по всем правилам в отведенном для этого месте. Потом она съехала на башмаках, как на лыжах, прямо к подзамерзшему пруду, где посмеялась над гусями, пытавшимися по привычке искупаться во внезапно отвердевшей воде. Напоследок Фрэнси навестила дрожавшую в стойле Блейз и, угостив свою любимицу овсом, пожелала ей счастливого Рождества. Осторожно держа в руках наполненную яйцами корзинку, Фрэнси вернулась домой и на цыпочках подкралась к двери комнаты, где отдыхала мать. Шторы в спальне по-прежнему были задернуты, и хотя в камине еще рдели не-прогоревшие угли, комнату пронизывал холод. Сиделка спала в своем кресле в углу, уронив голову на грудь и сжимая в руках незаконченное вязание. Фрэнси тихонько прошла мимо нее и подошла к кровати.

– Мамочка, – зашептала она, – посмотри, что нам подарили курочки на Рождество. Прекрасные, большие, коричневые яички!

Она поднесла корзинку поближе к изголовью, чтобы мать могла увидеть куриные подарки, но та лежала неподвижно и ничего не отвечала. «Конечно, – подумала девочка, – здесь темно и ей не видно». Она подбежала к окну и распахнула шторы.

– Вот, смотри, мамочка, эти яички курочки снесли специально для тебя…

Вдруг Фрэнси увидела большое красное пятно, расплывшееся по простыням. Кровь забрызгала кружевную рубашку матери, испачкала ее лицо и прекрасные черные волосы. И хотя Фрэнси не имела представления о том, что такое смерть, она сразу поняла, что ее мама умерла.

– О, мамочка, – в отчаянии закричала девочка, прижимая холодную руку матери к своему лицу, и ее слезы смешались с кровью Долорес. – Мамочка, милая! Я же просила младенца Иисуса совсем не об этом.

Глава 5

1895

В праздник Святого Рождества, в тот самый, когда Фрэнси обнаружила мать мертвой, за шесть тысяч миль от Сан-Франциско, в далекой Англии, в графстве Йоркшир, Энни Эйсгарт, шестнадцати лет от роду, возложила аккуратный букет хризантем к гранитному ангелу на могиле своей матери. Трое младших братьев Энни стояли за ее спиной в ряд, одетые в застегнутые до горла теплые пальто и закутанные в толстые пледы. Носы братьев покраснели, а глаза слезились от пронизывающего ледяного ветра.

Марта Эйсгарт умерла четыре года назад, но Фрэнк Эйсгарт по-прежнему приводил детей каждый рождественский праздник к могиле жены, чтобы они засвидетельствовали свое почтение усопшей. Традиционное паломничество происходило при любой погоде, и Энни иногда казалось, что погода, как нарочно, портилась в этот день. По крайней мере, она бы предпочла посещать кладбище летом, поскольку ее мать ничуть бы не возражала, если бы дети стояли перед ее могилкой в тепло, а не стояли на ветру, рискуя заболеть воспалением легких и занять место неподалеку от ее последнего приюта.

Мальчики от холода переминались с ноги на ногу, мистер Эйсгарт же застыл без движения, сжимая в руках черный котелок и предавшись воспоминаниям об умершей. Энни с беспокойством думала о рождественском гусе, который в этот момент томился дома в духовке, и прикидывала, достаточно ли угля она положила в печь перед уходом. Она опасалась, что огонь мог затухнуть. Не следует думать, что Энни относилась к матери без должного внимания, она приходила на ее могилу каждую наделю и ухаживала за ней, но если обед припозднится, отец рассердится, и его плохое настроение может испортить весь праздник.

В тот самый момент, когда Энни решила, что бороться с холодом ей уже не под силу, ее отец отступил от могилы, решительным жестом возложил на голову шляпу и промолвил:

– Ну что ж, пора собираться домой. Обед ровно в час. Он двинулся, широко шагая к воротам кладбища, за ним поспешал младшенький Джош, следом торопливо семенила Энни, а Берти и Тед замыкали процессию. От желания поскорее добраться домой Энни почти бежала. Они жили в двухэтажном домике с погребом в районе Лидса, и у Энни была своя комнатка на втором этаже. Кроме того, она заведовала погребом – гулким холодным помещением, где в дождливую погоду развешивалось сушиться белье, хранились запасы муки и картофеля и стояли бочки с заготовленными впрок овощами.

Несмотря на спешку, Энни пыталась все-таки сохранить определенную степенность в поведении, приличествующую моменту, по крайней мере, пока они не дошли до трактира «Всадник и лошадь», расположенного на Монтгомери-лейн. У дверей трактира отец сказал:

– Я заскочу на минутку и пропущу пинту горького с приятелями. Буду дома без пяти минут час, Энни.

Она привычно кивнула, думая про себя, как мать могла любить такого человека. Фрэнк Эйсгарт был грузен, сед и носил висячие седые усы. Характер имел суровый и не терпел никаких нарушений установившегося в доме с незапамятных времен распорядка жизни. Он пробуждался в определенное время, в определенное время принимал пищу и в точно установленный час отходил ко сну. Энни не могла припомнить за всю свою недолгую жизнь хотя бы малейшего отклонения от сложившегося правила. Эйсгарт желал, чтобы в доме всегда было чисто, дети вели себя тихо, а завтраки, обеды и ужины готовились как следует и подавались вовремя. Он не выносил даже малейшего противодействия своим желаниям, и его слово в доме считалось законом.

Иногда, находясь одна дома, Энни рассматривала свадебную фотографию родителей и недоумевала, отчего ее милая хохотушка-мать, обладательница стройной фигурки и выразительных карих глаз, вышла замуж за такую старую образину, поскольку даже в день свадьбы отец выглядел слишком серьезным, видимо, сознавал всю важность сделанного шага и взятую на себя ответственность.

Мать рассказывала Энни, что когда они с отцом познакомились, тот уже сменил несколько мест работы. Он бросил школу в возрасте двенадцати лет и устроился на веревочную фабрику неподалеку. Со временем перешел в истгейтскую пивоварню, но и эта работа оказалась Фрэнку не по душе. Дело в том, что по натуре он был предпринимателем. Однажды он отметил про себя, что все маленькие заводы и фабрики постоянно нуждаются в картонных ящиках, чтобы упаковать готовую продукцию. И вот с несколькими фунтами в кармане Фрэнк начал собственное дело – снял маленькую душную комнатенку за железнодорожным мостом в Лидсе, затем подрядился на закупку партии листового картона и гордо зарегистрировал будущую фирму под названием «Предприятие по изготовлению картонной тары Фрэнка Эйсгарта».

Когда он познакомился с Мартой, на жизнь ему хватало, но для ухаживаний и подарков денег оказалось явно недостаточно. Тем не менее, сердце Эйсгарта было глубоко уязвлено лучистыми смеющимися глазами девушки, и он стал заходить к ней почти каждый вечер после работы.

Мать любила вспоминать, что ничего похожего на официальное предложение руки и сердца от Фрэнка так и не последовало, просто однажды вечером он заявился к ней, держа под мышкой здоровенные настенные часы в футляре из красного дерева, которые были выставлены в витрине одного магазинчика в Кользе и очень понравились Марте. Часы обошлись ему в девять шиллингов, больше, чем он зарабатывал за неделю. Он сказал тогда:

– Слушай, крошка. Эта штуковина для тебя. Я видел, как ты восхищалась часиками, и подумал, что они будут неплохо смотреться на нашей каминной полке.

Марта говорила позже, что после подобного вступления она пришла к выводу, что им придется пожениться, и начала приводить в исполнение планы, которые имеются у каждой девушки в случае такой оказии. Планы Марты оказались весьма незатейливыми – она собрала в узел довольно-таки тщедушную стопочку постельного белья, два-три полотенца и сшила простенькое платье из белой бумажной ткани. Фата тоже имела место в ее наряде и была изготовлена из плетенных вручную невестой же кружев, а кромку она отделала белыми шелковыми ленточками.

Когда молодые покидали церковь после бракосочетания, все твердили в один голос, что Марта чудо как хороша в белом платье, с букетом белых лилий и ослепительной улыбкой на устах и что Фрэнку ужас как повезло с женой.

Они провели свой двухдневный «медовый» месяц в душноватой комнатушке в пансионате на южной стороне гавани Скарборо. Удовольствие обошлось Фрэнку в последние пятнадцать шиллингов, которые у него оставались, после чего молодожены вернулись домой – в снятую Фрэнком комнату на Марш-лейн. А уже на следующий день Марта начала работать бок о бок с мужем.

Работать приходилось много. Целыми днями они вырезали и собирали картонные ящики. Потом Фрэнк грузил ящики на транспорт, изготовленный тоже у него в мастерской – деревянную повозку на хлипких колесах, и тащил свой тяжелонагруженный экипаж через весь Лидс, иногда несколько миль, чтобы доставить груз заказчику.

Даже когда Марта забеременела, она работала чуть ли не до последнего дня, поскольку они очень нуждались, а через неделю после того, как родились Энни, она снова вернулась на фабрику, завернув дитя в одеяльце. Малютка и спала там же – в одном из картонных ящиков.

Дела в семье шли все хуже и хуже, денег катастрофически не хватало, а маленькая холодная комната, которую они снимали, теперь, когда их стало трое, казалась еще меньше. Иногда по пятницам денег не было вовсе, а на столе лежал один только хлеб. Фрэнк говорил все меньше и меньше, зато ребенок с каждым днем кричал все громче и громче. В конце концов, Фрэнк признал, что так жить больше нельзя, поскольку их бизнес даже не в состоянии прокормить семью. Надо было что-то делать. Фрэнк занял несколько фунтов и отправил жену и ребенка к родителям Марты, сам же решил поискать удачи в Америке.

Марта выяснила, что беременна, лишь через месяц после отъезда мужа и снова работала почти до последнего дня, но на этот раз с ней рядом не было Фрэнка, и он не увидел рождения сына.

В течение пяти лет Марта не получила от него ни одной весточки. Соответственно за все эти пять лет он не прислал семье ни пенса. Соседи смеялись над ней: как же, женщина с двумя детьми и без мужа. Она нашла себе работу и ежедневно отправлялась убирать большой дом в Лаунсводе, причем чаще всего ей приходилось ходить туда пешком, поскольку детям требовались новые ботинки и Марта не могла себе позволить тратить деньги на конку. В родительском доме места для семейства Эйсгартов не нашлось, и им пришлось удовлетвориться крошечной дешевой комнатой, в которой они жили все вместе, на задворках маленькой грязной улицы.

Однажды весенним днем она сидела на ступеньках лестницы и лущила в миску горох, с удовольствием вдыхая свежий весенний воздух. Вдруг ее внимание привлек человек, появившийся из-за поворота и направившийся прямо к ней. Он был одет в великолепный коричневый костюм и сияющие коричневые ботинки, а на его седеющей голове красовался котелок. Лицо человека украшали большая борода и усы. Поначалу она не узнала его. Но когда он подошел поближе, Марта вскочила, во все глаза рассматривая прохожего. Потом неуверенно спросила:

– Фрэнк, это ты, что ли?

– Ага, малышка, это я.

Вслед за тем он оглядел детишек, жавшихся к матери, и добавил:

– А вот мои детки.

Марта попросила Энни подвести мальчика к отцу, но Фрэнк лишь слегка коснулся головы малыша, поскольку не относился к людям, которые любят демонстрировать свои чувства, хотя Марта и видела, что он доволен.

За чаем с хлебом и сыром Фрэнк рассказал, как он начинал в Нью-Йорке, работая на строительстве небоскреба. Ему приходилось собирать стальные конструкции, стягивающие дом в единое целое. Работа была тяжелая и опасная, но деньги он получал хорошие, поэтому из месяца в месяц Фрэнк ежедневно карабкался на свое рабочее место, вознесшееся куда выше прочих домов на Манхэттене. Это продолжалось до тех пор, пока ледяной ветер, дувший наверху, не свалил Фрэнка с пневмонией. Когда он оправился после болезни, то решил подыскать себе климатические условия, более подходящие для здоровья. С несколькими долларами в кармане он двинулся на Запад, дабы «попытать счастья в новых землях, как делали люди, не чета мне», – тут Фрэнк скупо улыбнулся. Энни стояла рядом со стулом матери, глядя на отца расширившимися от любопытства глазами и в возбуждении перебирая пальчиками оборки нового чистенького фартучка. Берти прижался всем телом к отцовской коленке, с восхищением слушая его рассказ о Сан-Франциско. «Город на холмах над самым красивым заливом в мире» – так сказал Фрэнк. Он говорил о серо-голубом зимнем небе над городом и о невиданных белых туманах, которые обрушиваются на тебя сразу, без предупреждения, о том, сколько богатых людей там проживает, а все оттого, что выкапывают из земли серебро и золото. Удивленные домочадцы только охали и ахали, слушая о золотой и серебряной лихорадке, и перед их мысленным взором возникали кучи золотых и серебряных монет.

– Там постоянно идет строительство, – сказал Фрэнк. – Я снова устроился подсобным рабочим, но потихоньку понял, что можно пробиться наверх. Я понял, как строить дома для богатых и дома для работяг. Теперь я знаю, чего хотят те и другие и как продать готовое здание и не продешевить.

Глядя Марте в глаза, он вытащил из внутреннего кармана толстую пачку банкнот и положил деньги перед женой на стол.

– Вот мой заработок за прошедшие пять лет, конечно, за вычетом расходов на проживание и билет на пароход до старушки Англии. Здесь хватит на покупку детям всего необходимого, да, пожалуй, и на то, чтобы и тебе купить какой-нибудь хорошенький подарок. Думаю, ты заслужила его, – добавил Фрэнк, окинув взглядом ее поношенное платье.

Глаза Марты наполнились слезами, и Энни сочувственно обняла мать за шею.

– Нет, нет, это я просто так, от счастья, – поспешила Марта успокоить дочь и вытерла глаза уголком фартука.

– Не стоит принимать все близко к сердцу, – пробурчал Фрэнк вдруг охрипшим голосом. Как всегда, он себя неловко чувствовал, когда в его присутствии давали волю эмоциям. – Завтра же мы покинем эту дыру и переберемся в более пристойное жилье. Но только на время. Я привез достаточно денег, чтобы самостоятельно начать строительный бизнес, и обещаю, что первый построенный дом будет твоим, Марта.

Слова у Фрэнка на этот раз не разошлись с делом. Они переехали в небольшой домик, который сдавал в наем один разбогатевший рабочий, а год спустя у четы Эйсгартов родился второй мальчик, которого назвали Тед. Через пару месяцев после рождения ребенка, в соответствии с обещанием, данным главой семьи, они поселились на Монтгомери-стрит в доме номер один, первом в целом блоке домов, построенных свежеиспеченной компанией Фрэнка.

Марта и Фрэнк выглядели вполне счастливой парой, так, по крайней мере, считалось в округе. Они вели уединенный образ жизни и по-прежнему отличались скромностью в быту, хотя соседи не уставали спорить о доходах главы семейства. Компания Фрэнка процветала, и уже почти весь пустырь на окраине, известный под названием «Заячьи Горы», был застроен маленькими одинаковыми домиками из красного кирпича, крытыми шифером. Фрэнк оказался прав, говоря, что дело свое знает хорошо, знал он и требования, которые люди предъявляли к жилищу, главное же – умел выгодно продавать свои домишки, не завышая цен, но не забывая и о собственном кармане. Постепенно Фрэнк богател.

Третий сынишка, Джош, родился уже в новом доме, но Марта так и не смогла окончательно оправиться после четвертых родов. Она очень ослабла и быстро утомлялась, поэтому Джош рос на самом лучшем консервированном молоке «Остермилк», и только в редких случаях Марта подносила его к груди. Все в один голос твердили, что в жизни не видели более прелестного малыша, а двенадцатилетняя пухленькая кареглазая Энни ухаживала за ним со сноровкой настоящей сиделки. Она подносила ему бутылочки с молоком, меняла пеленки, стирала их, гладила его ползунки и чепчики. Она торжественно вывозила его в коляске на прогулку, всякий раз останавливаясь, чтобы соседи могли полюбоваться ее светловолосым и сероглазым красавчиком братом. Постепенно на ее плечи легло и большинство забот по дому, поскольку Марта была уже не в состоянии вести хозяйство.


7969108291355448.html
7969185610825623.html
    PR.RU™